Лица и голоса

ЛИЦА И ГОЛОСА


СОДЕРЖИМОЕ

Агасфер
Ахиллес и черепаха
Пояс Ипполиты
Песня одинокой купчихи
Девушка и Смерть
Крошка Мег
Выживший
Леда и Лебедь
Флорист
Творчество
Пахарь
Баллада о Герцогине
Баллада о Зелёной Деве

АГАСФЕР

Я, изгнанный прочь, Тобой
Оплёван, унижен, послан.
Иссохшей, в чирьях рукой
Держусь за дорожный посох.

Мне грезится ночью твердь
Средь зыбкого океана
Летучих песков, и впредь
Землёю обетованной

Мой взгляд будет век пленен,
Отныне я неустанно
Жгу взглядами горизонт
За вздыбленными песками.

Я вырастил хлеб в поту!
Я, в муках рождённый. Боже,
Я тысячи лет иду!
Я должен дойти, я должен!

… Взметается вихрь блаженств,
И жёлтый, горячий воздух
Рождает в моей душе
Больные, чудные грёзы:

Плывут облака – и в них
Есть яблоки и деревья,
Есть чистый, живой родник
И плечи кудрявой Евы.

Так низко — лови, лови!
Протягивай руку — ну же!
И луч, словно длань любви
Скользит между белых кружев.

Я делаю робкий шаг,
Проваливаясь в пучину,
Ударившись об косяк,
И снова, и снова — мимо!

О, там! Золотая синь!
Я — тягой земною скован,
Подняться нет больше сил,
Меня наебали снова!

И, лёжа лицом в пыли,
Я, прах, её часть, — отныне,
Я проклял всю власть Земли,
Я проклял тебя, Пустыня!

(Ты эти мне шутки брось,
Не взбрыкивай) или кто мне
Дал эти глаза — для слёз
И эту гортань — для стона?

От правды и до греха,
От Рая до Преисподней:
«Я жажду, а ты — суха!
Я алчу, а ты — бесплодна!

Ты — вечный, огромный враг,
И нет в тебе сна, покоя,
Ты — каждый неверный шаг
В неведомое, другое.

Я мчался — потом побрёл,
Мне годы согнули спину,
Но там, где вчера был холм,
Сегодня — опять равнина!

Но если б я не один
Измученным был надеждой,
Я принял бы ад пути
И принял зубовный скрежет.

Синхронные — вдаль — шаги…
О, если б я шел с другими!
О, если б я мог руки
Коснуться и крикнуть имя!

Я принял бы боль и тлен,
Насмешку твоих скрижалей,
Но я окружён во мгле
Такими же миражами.

И даже тому, что я
Ещё сохранил дыханье,
Не вижу в тебе, Земля,
Ни смысла, ни оправданья!»

И долго мне так лежать,
Ответа не ждать — лишь эхо,
Лишь дюны, чуть задрожав,
Зашлись от немого смеха.

Входить, словно прах — во прах,
Песчинкою — в сонм песчинок,
И солнце в моих глазах
Взорвётся багровой жилкой.

Вотще передать другому,
Пока не успел уснуть,
Бессмертное «ecce homo!»,
Бессмысленный крестный путь.

АХИЛЛЕС И ЧЕРЕПАХА

Раскалённый воздух,
сухой и белый,
словно костью
вымощен длинный берег,
распластался в томности
Понт Эвксинский.
Он бежит,
одинокий,
упрямый,
сильный,

он —
непревзойдённый
ахейский спринтер.

Быстроглаз,
в свету
по-кошачьи зорок,
взглядом — тут,
а мыслью — за горизонтом,
с чёрной точкой,
чуть видимой,
и она —
та, кого я должен,
рождён
догнать —

полная усталости, скуки, страха
скорбная, безмозглая черепаха.

Где тенисты рощи,
в садах прохлада,
возле книг и свитков,
хламид и хлама
ковыряет в нудном
носу философ,
я тебя, философ,
оставлю
с носом.

Ты, сморчок понурый,
плетёшься торной
тропкою замшелых,
сухих теорий
но окружность дружной
учёной лжи
размыкают
солнце
и бег,
и жизнь.

Только солнце,
ветер
и бег,
и жизнь.

Или узел гордиев
хилых логик
не разрубит
смелый да быстроногий?

Посмотри на неё:
голова и панцирь.
Панцирь — значит, есть ей
чего бояться.
Что за участь — вечно ползти на брюхе,
если можно так быстро,
раскинув руки,
запрокинув голову
в счастье, в небо,
так нестись, обгонять
колесницу Феба,
не поймёт вовеки
таких вещей
черепаха…
Да тьфу на неё вообще!

Камнем по башке —
и мозги не пудри!
Развевает Эвр
золотые кудри.
И отрезки меньше,
и цель так близко…
Пяткой
из камней
высекая искры.

Чуть остановиться,
чуть отдохнуть,
и, набравшись сил,
вновь продолжить путь.

В раскалённом воздухе
мякнут мысли,
бег — мудрее жизни,
древнее жизни,
твёрдой, чёрной коркой
укрылось море,
так неспешна ночь,
и нельзя ускорить,
вверх и вниз —
и снова на гребне дюны,
он бежит,
упрямый,
красивый,
юный,
спинкой, дужкой
выгнулся горизонт…

Черепаха ползёт.
Ползёт.

ПОЯС ИППОЛИТЫ

Шерстяной и ворсяной
Гибкой ласкою
Обволакивать его,
Опоясывать,
Обвиваться вкруг него
Оберегом, колдовством,
Петь ему и говорить
Только сказками.

Где бы ни сражался он.
И сражения
После — ждать его с огнём,
Править стремя и
Приносить ему седло,
Освежать горячий лоб,
Стать его наградой, от-
(в)дохновением.

Только взгляд мой для него
Слишком пристальный,
Натяженье тетивы,
Чувство выстрела
Не осознает рука,
Как сужение зрачка,
Чуешь, чуешь,
Чуешь силу царицыну?

Стан — не плющ вкруг стен —
Стена
Всамде-лишняя!
Школа — поле, и нельзя
Лучше вышколить,
И сама сижу в седле
Восемнадцать долгих лет,
И попробуй из него
Меня вышибить!

(Слушай: там за линией
Горизонтною
Есть волшебная страна
Амазония,
Там не сеют, не прядут,
Там я есть, туда уйду,
Он же — гость в ней, только гость
Зачарованный).

Пояс, пояс, пояс мой,
Вейся лентой круговой,
Вейся — вместо, вейся — частью,
Вейся — страстью, вейся – властью
Гибких нитей — крепких жил
Вкруг его души…

Потому, да, потому,
В знак могущества,
Отдаю тебя — ему.
Лучшей – лучшему
Будешь ты трофей и дар,
Стань ему извечным «да»
Равной — равному,
В столетья несущимся.

Так иди же вслед за ним
Круг — порукою!
Окольцовывай его,
Убаюкивай,
Говори порою с ним
Чистым голосом моим
Звёздным шепотом,
Сердечными стуками.

Убаю-баю… в бою
Больше ценности
У добытого… скреплю
Я для верности
Не влюбленными «прощай»
И «вернуться обещай»,
Не солёными потоками нежности —

Кровью сердца (это раны
Открытые).
Кровью! Помни амазонку
Убитую
Той единственной рукой,
Что могла обнять
Меня,
Меотийскую грозу,
Ипполиту.

ПЕСНЯ ОДИНОКОЙ КУПЧИХИ

Есть у меня
сказочный дом
в старой усадьбе,
там, за холмом.

Двери дубовые,
мимо — чужой!
Печь изразцовая,
тёплый покой

жарко натоплен,
друга — встречай!
Ты заходи,
милый странник, на чай.

Камни большие
здесь в сундуках,
кольца златые
и жемчуга.

Видишь, жар-птица
в клетке живёт,
взглядом лучистым
в сказку зовёт,
песни поёт?

Слышишь ты, слышишь
сквозь тёплый сон
шорох в углах
из далёких времён?

Знай, что в уезде
с этого дня
нет никого
богаче меня!

Если далёко
вспомнишь потом
мой мимолётно-
сказочный дом

тканых полотен,
древних эпох
солнце колосьев
между холмов,

белых коней
на бескрайних полях,
небо — синей
горизонта в глазах,

птицу, что в клетке
песни поёт…

… Будешь моим —
будет твоё.

ДЕВУШКА И СМЕРТЬ

Я смотрю, как ты жеманишься,
задом вертишь,
перед зеркалом,
что папуас, раскрашенная,
мол, да я богиня,
да хоть проверьте,
неустанно кружишься,
прихорашиваешься.
Я как заворожена
пёстрым мороком,
всё смотрю на месте —
сойти ли с места? —
как ты мнишь единственное,
что дорого,
у меня отнять
из капризной мести —
вот Её,
всецело родную, главную,
спишь и видишь —
в цепкие заполучишь,
Шепчешь Ей, чтоб тут же
меня оставила,
убеждаешь —
Ей с тобой
будет лучше.
Изгибаясь
муркой такой барханной,
по кусочкам хитишь
Её сознание,
ловишь на уловки
Её дыхание
и сердцебиение
соблазняешь.
И Она,
почти уже покорённо,
с каждым сном дрожит
каждой новой жилкой.
Что ж тебе приспичило
быть влюблённой
в ту, что называют
моею Жизнью?
Ту, что с простодушной
и детской верой
рвётся под холодное опахало,
не заметив —
в томных глазницах
черви,
и амбре не чувствуя
за духами.
Но я —
вижу, чувствую.
И доколе
будешь пробираться
в покой мой — тенью?
Выйдем.
Я сражусь с тобой в чистом поле
за предмет твоих-моих
вожделений.
В поле пыльном,
сумеречно-ковыльном,
словно чётки,
рифмы перебирая,
Я смотрю:
ты начинаешь игру на вылет,
и смеюсь.

Потому что ты проиграешь.

КРОШКА МЕГ

— Эй, с дороги, оборванец, живей подвинься!
Сэр, сегодня лишь для вас маффины с корицей,
мягкие, румяные, впрочем, это видно,
с кардамоной пряною, с кремом и с повидлом.

Вдоль рядов по улочкам голосок ветвится:
— Покупайте булочки-маффины с корицей!
Сладкие, домашние, подходите, братцы!
Что? Вы сыты, барышня? На десерт сгодятся —
отвечаю головой! Ну, не хмурьте бровки:
не надула никого крошка Мег — торговка.

Дорого? Да брешете — стоят пары жизней,
не цены копеешной маффины с корицей,
Мамка и кривая Мод ночь взбивают тесто,
день — у печки напролёт вертятся на месте
все в муке, в жару, в пару, в платьях белых, прелых…
Нету — чтоб меня, коль вру – никаких горелых!
Вышло тесто — высший сорт, по рецепту тайному —
едва потянешь в рот, как во рту растает!
Им набить утробу рад каждый лорд и принцем
мнит себя, распробовав маффины с корицей!

Крошка Мег идёт, поёт, локон золотится.
Тащит полный, полный лот маффинов с корицей.
— Мадмазель, постой, взгляни… Эй, послушай, парень…
К вечеру за полцены, ладно, уступаю!
Это ваш последний шанс, завтра — в три дороже,
Корочка-то первый класс и хрустит, быть может.
Что вы, право, как не местный, аль непонятно?
Маффины. Отдам за пенс. Вкус-но. А-ро-мат-но.

В белой шляпке набекрень без одной тесёмки
в темноту идёт сквозь день Крошка Мег — бесёнок.
— Я не бес, ты, гнойный прыщ, всех нас создал Боже:
мамка рыжа, папка рыж, Мод кривая — тоже.
Буквы знаю наизусть, и у нас в Порт-Лише —
вам Сент-Патриком клянусь — полквартала рыжих!
Коль огонь в моей косе дьявольский, греховный,
нас бы не вместили всех адские жаровни!
Но не бойся, уж мои точно не оттуда
маффины — на, вот, возьми, на, бери, иуда —
а из печки, с пылу с жа… Да-да-да. Бесплатно.
Нет, не стоит ни гроша ни орех мускатный,
ни вест-индский чоколад, ни глазурь из Францьи,
всё бесценно на свой лад, ешьте, оборванцы!
Вам такая ярмарка долго будет сниться.
Налетай, наяривай маффины с корицей!

Вдоль причалов, площадей, стрелки, шпилей, башен
по алеющей воде проплывают баржи.
Сквозь забрызганный бинокль виден мост, и красный
по ступеням огонёк движется, не гаснет,
на поляне меж стволов за рекою тлеет,
и в траве росистой лот, полный лот белеет,
словно распростёртый ниц. Крошками с ладони
кормит диких певчих птиц крошка Мег — ребёнок.
— Это — славке, то – дрозду. Пойте — сладко, чудно.

И сверкает в темноту взглядом изумрудным.

За рекой, в густом лесу Мег поёт и пляшет,
улыбается во всю,
а чему — не скажет.

ВЫЖИВШИЙ

«Паллада» разбилась
о рифы Tortuga Negra,
у дикого острова
в тысяче миль отсюда.
Волна меня вынесла
на одинокий берег,
законам людей
неподвластна и неподсудна.
Я выжил один,
меня выходили туземцы.
Я чувствовал гладкую
кожу лечебных листьев,
под крепкой повязкой
услышал, как бьётся сердце
моё,
бьётся сердце снова
для новой жизни.
Ту знахарку Тива
зовут, и в её вигваме
прохладный уют
«вчера» превращает в «завтра».
Мы с ней говорим,
разумеется, не словами,
она мне приносит
миску бурды на завтрак.
Я лёгкой острогой
в погоне за тихим счастьем
пронзаю прозрачных
рыбёшек на мелководье,
пока рыболовы
приводят в порядок снасти,
и мы иногда
в море солнечное выходим.
Но, в общем, нет смысла
и в долгих походах в море:
у нас тут довольно еды
и достаточно томной лени,
простыл самолётный след,
и небо на нас не смотрит
в этом забытом печалью
и Богом углу вселенной.

ЛЕДА И ЛЕБЕДЬ

Лезет в окна, паркеты лижет
Обезумевшим псом — луна,
Охрусталив и обездвижив
Вдаль текущие времена.

Я застыла на мшистом камне,
Чтоб потише был сердца стук,
И впилась изо всех глазами
В неподвижную черноту.

Это древнее Зазеркалье
Поглощает — и без следа.
Вот он — бьётся крылом хрустальным
О стеклянную гладь пруда.

Ты красивый. И это больше
Красоты. Это сила… нет!
Ты — прощальная песнь о Прошлом,
Лебединая — обо мне.

Это — вся твоя мне не-можность,
Даль дремотная — не сойтись! —
Ты — о том, что нельзя, не должно
Нам любить легкокрылых птиц,

Что презрели ветвей тенистость,
Влажный сумрак, болотный смрад,
Что взмывают в слепящих брызгах
К серебристым своим мирам.

Где чужда наша тёплость, нежность,
Где сам дух человечий чужд,
Чуют запах Её и держат
Направление — по лучу.

— Как же быть, как мне быть? —
Вопрошаю мрак,
Искровысверки звездопада.
Как в объятиях чьих-то теперь сгорать
Мне — познавшей твою прохладу?

Как идти мне теперь
Сквозь надрывный гул,
Вопли радости, смех отчаяния?
Как мне вынести — шёпоты жарких губ,
Мне, познавшей твоё молчание?

Сердце птичье, ты знаешь — слабость?
Или всё тебе — ололо?
Как ты бьёшься, не разбиваясь,
О сверкающее стекло?

Ах, как жалко, влюблённый скажет,
Мол, не птичка — моя душа,
Чтоб поближе к тебе… а я же,
Вся я крик исступлённый «жаль!».

Не «откликнись!» и не «останься!»,
Ибо издревле решено:
Вскликом нервным, сухим, гортанным
Ты простишься теперь со мной.

Звёздной пылью в глаза плеснув, ты
Из горячих земных глубин
Уплывёшь в золотую лунность,
Воспаришь в серебро и синь,

Оставляя в ладони перья,
Память лебедя — стан и стон,
У своих берегов теперь я —
Только эхо, протяжный звон,

Только крыльев блестящих след на
Коже сумрака, твёрдой мгле,
Захлебнувшись не криком (песня!),
Всё пою, повторяясь, вслед,

Раздаваясь звенящей болью
В сердце мраморной тишины:
«Albus ales! Дитя! Позволь мне
Быть — осколком твоей Луны».

ФЛОРИСТ

«В прохладном, гладком, хрупком мире,
отгородив его стеною,
живёт создатель роз и лилий,
боготворящий неживое»

(группа «Otto Dix». «Стеклянные цветы»)

флорист-виртуоз,стеклянных дел мастер
строит свой хрупкий прекрасный мир:
розы-мимозы, фиалки, астры…
прячась за каменными дверьми
от мира запахов, звуков, вкусов
(с коим он, впрочем, едва знаком).
искус искусственного искусства,
принцип подобия — во всём, во всём.
бережно тонких цветков касаясь,
форму давая (и жизнь!) листу,
от увядания он спасает
самое тленное — красоту.

всё чисто-гладко — при ярком свете,
но с наступлением темноты
то ль чертенята, то ль чьи-то дети
шепчут за плинтусом, на паркете
пляшут, томятся и силуэтят,
дразнят и вьются, хамят на «ты».

— флорист-виртуоз, тайны флоры стеклянной
открой нам, не жмоться — ведь это легко,
какою водою ты их поливаешь,
что выросли, славные, так высоко?
да чем ты их кормишь, да чем удобряешь,
что выросло здорово, так проросло?
флорист-флоромахер, что, правда, не знаешь?
флорист флорентийский, фло…ло…оло-ло…
флорист-слоупок, ты флорист-неудачник!
шикарный и наистекляннейший лох,
да веришь: какой-нибудь вшивенький дачник
в сравнении с тобой — всемогущ, словно бог?
он в землю вгрызается острой лопатой,
следит он рождение и гибель цветка,
со лба убирает промокшие патлы,
но держит живую фиалку в руках.
дало ли тебе хоть разочек «искуусссство»
услышать биение трепетных сил
в стеклянном бутоне? цветочного вкуса
и мёду немало, вкушая, вкусих?
флорист-пофигист, сторож вечности, стылой
на вечно осенних поблёкших листах,
флорист-флорофил,
как у вас с хлорофиллом?
эй, псевдосадовник при псевдоцветах!
флорист-самоучка, флорист-одиночка
(скажжжи да скажжжи — жжж без конца),
не прячься в тени своих ломких цветочков,
её нет, как нет на флористе лица.
чудак-виртуоз, а, флорист-мизерабль?
а запах какой — у стеклянных роз?
зачем ты хватаешь садовые грабли?
ах, полно… да можно ли — так всерьёз?

брызги. осколки. слепящие искры.
дззынь! нестерпимый, мучительный звон.
стёкла — в глаза, за окошко и в мысли
всем, проходящим мимо него,
в мягкости сердца и в старые раны.
в небо летят и в предвечный предел…
новым искусством — кровопусканий
безукоризненно овладев,

старый волшебник, флорист-сумасшедший
здесь, на полу хмурит важную бровь,
пытаясь сложить позабытое «вечность»
из пыльных осколков
стеклянных цветов.

ТВОРЧЕСТВО

Чёрные всадники, всадники мщенья
С неба спустились за мной и тобою,
Мы покидали родные селенья
И уходили в ночи под конвоем.

Нас было мало. Мы были чужими.
Узники Неба, лишённые дома.
Где же теперь моё звонкое имя? —
Есть лишь безликий порядковый номер.

В вены нам что-то вводили шприцами
И, наплевавши на крики и стоны,
Ночь до утра колдовали над нами
В чистых небесных операционных.

Лысую голову — новый Освенцим! —
Тоже склоню, задыхаясь от боли,
Где же теперь моё мягкое сердце?
— Только тяжёлые лобные доли.

Сорок божественных преторианцев
Нас заставляют пинками и бранью
Мыслью холодной царапать пространство,
Древность священную кирками ранить.

Каждое утро по райским ландшафтам
За дорогими алмазными снами
Гонят нас, гонят в бездонные шахты
Наших истерзанных подсознаний.

Ночь опустилась на сад и на город,
Мне не уснуть в моей крохотной спальне,
Дактиль
Стучит до утра, точно молот,
По голове моей — по наковальне.

Мне б отдохнуть под прекрасной лозою!
Яблонь вокруг с золотыми листами
Мне бы обвиться эдемской змеёю.
Мне б — к родникам прижиматься устами!

Мне бы дождями омыть мои раны
И на песке бы под солнцем осенним
Кардио,
Кардио,
КАРДИОГРАММУ!
Вычертить,
Вспомнить!
Хотя б на мгновенье.

Рядом престолы поют свои песни,
Рядом цветут элизийские кущи.
Лобная кость — словно лобное место
Всех настоящих и предыдущих.

Тысячелетье танталовой муки,
Огненных, жгущих предплечья проклятий,
Все — ради часа,
Минуты,
Минутки
Самозабвенного самораспятья.

Рифмой стальной разбивая оковы,
Крик мой истошный взорвёт Эмпиреи.
И вновь я смиряюсь,
И жажду Голгофы.
И я не желаю.
И я
Не жалею.

ПАХАРЬ

Намертво врастающая рука
В петли и колосья, волосья нитей,
Землю разрезающая соха,
Солнце, полыхающее в зените.

Скинем всё да сдвинемся в тень куста
В мареве, полуденном наваждении,
Где приходит к нам неизменно — та,
Кто всего дороже, всего нужнее.

Золотые всем раздаёт хлебы,
Поит белым золотом из кувшина,
Освежив прохладной ладонью лбы,
Крепостью измученные двужильной.

О, благословеннейшая из жён!
Девушка из облака в платье белом
Нам приносит тихий полдневный сон
Сладкою, текучею колыбельной.

Поднимает лёгкой рукой ярмо,
Отпускает прочь лошадей, на волю.
И в глазах зажмуренных — пыль стеной,
Табуны, летящие в чистом поле.

Мягко поворачивает Земля,
Словно кто-то там колыбель качает,
И во сне встречаем мы синий взгляд,
Отчего-то жалостный и печальный,

Небо, расплескавшееся во сне,
Золотые реки текут под веки…
И — простывший след, и — была и нет.
Бился рядом ключ, шелестели ветки.

Снова шли, согнувшись, по борозде,
Вновь на лбу синели, вздувались жилы,
И никто не знал, для чего мы здесь
Так неумолимо и вечно живы.

БАЛЛАДА О ГЕРЦОГИНЕ

I

Замок просыпается до зари. Герцогиня не спит. Но поднимет веки
чётко, как по счёту, на раз-два-три на обрыве третьего «кукареку».
В замке звуки слышимы далеко: стук шагов за дверью — проворный, быстрый,
и затем парчовый, в гербах, покой наполняют лёгкие камеристки.
Шорох платьев, звон дорогих монист, и рисует в воздухе пальцем гаммы
дирижёр — пропахший бордо министр церемоний утренних одеваний,
пудрят подбородок с седым пушком, тянут ус надгубный, случайно-лишний
(глаз прикрыв со вздувшимся желваком, герцогиня не спит и почти не дышит).
Свет впуская в сумеречный альков, веером распахивают портьеры
и зовут осунувшихся послов, с ночи дожидающихся за дверью.
Герцог. Герцог есть, он высок и худ, он — в покоях дальних, глухих и тёмных
бьёт из арбалета оконных мух, в Клерхен или Гретхен с утра влюблённый,
точит перья, пишет одной из двух (герцогиня знает их поимённо).
И с привычной, вжившейся в кость и в мозг, дрожью в пальцах, необоримой, гадкой
над посланьем с прядью её волос вертит он флакончик с крысиным ядом.
Ах, как можно — вот уже тридцать лет с каждым звуком вздрагивать, цепенея?…
Герцогине до герцога дела нет, у неё есть заботы и поважнее.
Герцогине дела нет до любви: герцогиня этой бессонной ночью
слышала за стенами адский свист, слышала, как кто-то во тьме хохочет,
видела у двери мелькнувший хвост и луну не в том, где обычно, месте.
Стук копыт, собачий надсадный вой… Нет сомнений — в городе снова бесы.
Родовым чутьём, слухом, зреньем той, что есть плоть от плоти земли, феода,
она чует, видит и знает, кто виноват во всём: она слышит ноты
чужеродной песни, её трубу, барабан предательский, лязг доспехов,
нет сомнений — заговор, подлый бунт: на границе вновь поднялись ландскнехты
(с голубой, свирепой в глазах пустых льдинкой — знаком северного народа,
те, кому за кровь на рапирах их не платили жалованье полгода).
Нить хрупка — её не поймает взгляд, суетлив, беспечен, рассредоточен.
Но не для неё — той, что видит ад каждой, каждой, каждой бессонной ночью.

II

До границы пара часов пути — герцогство мало. Под рукой и рядом
всё, и далеко видит впереди авангард карательного отряда.
Тишина. Лишь сбруи холодный звон да детей крестьянских немые лица:
«Шапки вверх!» — и шёпот неслышный: «Вон! Там волчица едет! Гляди — волчица!».
Герцогиня едет в носилках за скакунами в пыльном дорожном вихре,
подставляя солнцу лицо, глаза щуря. «Ах, волчица!» — но тихо, тихо…
На границе в лагере у реки лошади рассёдланно бродят перед
дулом, вопрошающим: «Где враги?», глядя на далёкий безлюдный берег,
и солдаты тянут лениво ром у флагштока, млея на резком солнце,
чей-то мальчик сонно сидит с ведром меж шатров, костров на краю колодца.
Он успел поймать герцогинин взгляд перед тем, как лихо взлетел на пике.
На границе лагерь берёт отряд, но так тихо… Так невыносимо тихо.

И она тяжело поднимает вверх указательный палец с фамильным перстнем.

И летит стрела, предваряя всех, первой нотой яростного оркестра.
Первой прозвеневшей в груди струной, музыки разлётом, распадом первым,
первой натянувшейся тетивой, первым громом, комом, изломом, нервом.
Мечутся застигнутые врасплох, зря бросаясь в воду, в огонь и латы,
и взлетает в небо фейерверк голов. Скрежет, хруст и топот, и стук прикладов
— так! Но только, только не для неё, чей зрачок сужается до предела,
так, что превращается сам — в копьё и вгрызается сквозь кольчугу в тело,
и горит примятая им трава, и по серы запаху победитель —
герцогиня — знает: она права, ибо она видит. О, ясно видит
медленный, окутавший мир туман, и в тумане — ИХ, порожденья ночи,
ИМ — она напомнит: «Ваш дом — тюрьма! Гнать вас, гнать домой до смертельных корчей!
Задушить ваш дикий безумный рёв!» — Герцогиня в битве, в крови, во вкусе
взглядом собирает на остриё сотни разобщённых, нестройных музык.
Ибо разве право нам не дано издавна обетом, заветом горним
очищать свой слух от кошмарных снов дьявольских непрошеных какофоний?
И кружится вихрем толпа химер, и в огромной куче рогов, копыт
в гуще битвы падает Люцифер в грязь и кровь, в дерьмо и седую пыль.
И над этим всем — как церковный хор в хрипе, вопле, стоне, кровавой пене
всё звучит повторяющийся аккорд, ноты две, а третья — взрыв, искупленье.
Змей растоптан. Бит и раздавлен враг. Герцогиня снова бела, бесстрастна,
только чуть подёргивается желвак под усталым и водянистым глазом.
Всё в порядке. Лагерь, как прежде, тих: мирно, плавно, розово плещут воды
той реки, которую перейти не дано чужим, ибо чтобы, чтобы
сделать это, нужно сперва дерзнуть, будь ты хоть святым, хоть наследным принцем,
побороть алеющую волну в этих неподвижных сухих глазницах.

***

Герцогиня смотрит за окна в сад. Смотрит: за окном примеряет вечер
ожерелье бусин дождя. Закат умиротворён, всепрощающ, вечен.
Серебро разбрызгано на ветвях и звенит. А может, то коноплянки
молодым, заливистым «ах-ах-ах!» всё вокруг озвучили нежно, сладко?
Выпьет небо соки земли до дна, солнцем до безумия перегретой.
Герцогиня думает, что она завтра вздёрнет Клерхен, а, может, Гретхен.
Но то завтра. Ну, а пока, пока мир в порядке. Пахнет промокшей хвоей.
Герцогиня знает наверняка, что всю эту ночь можно спать спокойно.
Герцогиня видит, как не ропща, не противясь, в землю уходит солнце.
И, одёрнув вниз отворот плаща, в темноту посмотрит.
И улыбнётся.

БАЛЛАДА О ЗЕЛЁНОЙ ДЕВЕ

Что за шум под лунным небом, что за гул в глуши лесной?
Это путник запоздалый, он торопится домой,
Всё быстрее углубляясь в переменчивую тьму,
Кто он, кто он, этот путник, неизвестно никому.
За спиной мешок холщовый держит сильная рука,
То ль охотник, то ль разбойник, то ль гонец издалека,
Шляпа лик его скрывает, очертанья затеня.
Он даёт сильнее шпоры,
Зря торопит он коня.

Что за шёпот в лунной чаще, что за шорохи в листве?
То вспорхнула в небо птица с потревоженных ветвей?
Что за странное мерцанье меж чернеющих стволов?
Это лунные причуды для усталых ездоков?
Или то во тьме искрятся изумрудные глаза?
Или то во тьме качнулась чья-то гибкая коса?
То испуганный бельчонок машет в сумраке хвостом?
Или кто ладонью тонкой манит и зовёт: «пойдем!»?

— Уходи, мечта ночная, я не стану и смотреть,
Ты зовёшься Grüne Mädchen, Grüne Mädchen, зло и смерть,
Кто с тобой хоть раз остался под завесой пышных крон,
Превратился в дух болотный и блуждающий огонь.
Уходи, зелёный морок, уходи, лучистый бред,
Не хочу я бледным светом в мглистой тьме страдать и мреть,
Дома ждут меня родные, ждут монет и ждут коня,
Уходи преданьем древним,
Сгинь, шальная,
Чур меня!

То ль объятья, то ль свивает вьюн нежнейшее кольцо,
Между листьями лик лунный… или, может быть, лицо?
То ли шёпот, то ли щебет…
И касается щеки
То ли губ прозрачных холод, то ль кувшинок лепестки.

— Сгинь, лесное наважденье, что ты можешь, что ты дашь?
Только… шёлковость и гибкость, только дрёму и мираж,
Лишь душистое томленье, нежность, смежность дальних лун,
Лишь сверкающие блики, разрезающие мглу.
Лишь смятенность, потрясённость, вечный зуд и непокой,
Только льняность, только льнущесть, только мреющую боль
От касаний и лобзаний чуждых губ в скользящей тьме,
Зыбкость, бледность и сплетённость в непрерывном вечном сне.

Grüne Mädchen, меня дома ждёт единственная, та,
Чечевичною похлёбкой пахнут милые уста,
Круглость, тёплость, жар от печки – и до самого утра
Слушать, как за стенкой плачет и резвится детвора.

Grüne Mädchen, поведёшь ты меня в лиственный альков,
Чтоб впивать в меня веками аромат ночных цветов,
Будут петь всю ночь цикады, свиристели, соловьи,
Петь о странной, непохожей и мучительной любви.

Grüne Mädchen! В Божьей церкви по любви венчался с ней
Быть во здравии, в болезни вместе до скончанья дней,
Если я уйду с тобою камышовою тропой,
Святый Дух меня покинет, проклянёт пьянчуга-поп,
И молебен не отслужит по душе заблудшей он,
И в могиле моих предков я не буду погребён.
Земляки креститься станут, призрак замечая мой,
Обходя мой дом уютный и потомков стороной.

Grüne Mädchen… Мы к лесному роднику пойдём с тобой,
Окрестят нас и венчают серебристою водой,
Наш венец – из белых лилий. Возле нас лесной народ –
Нимфы, эльфы — уже водит развесёлый хоровод.

Grüne Mädchen, пронеси же чашу мимо – это яд!
Мне чужда твоя природа, муть дремотная твоя,
Лунной ночи порожденье ты, а я же… я же, знай…
— Кто ты, кто? – хрустальным смехом прозвенела глубина.

— Sancte Deus, Sancte Fortis, Pater noster (да-да-да)…
Et dimitte nobis… nostra*… vale… vale навсегда,
Вслед за зыбким искушеньем камышовою тропой,
Grüne Mädchen, Grüne Mädchen, весь я твой! Навеки твой!

Но сверкнули злобным светом изумрудные глаза:
— Не для прихожан смиренных камышовая стезя,
Сомневающимся, робким не поёт лесной народ,
Долго я ждала. Лесная дева дважды не зовёт.

Зашуршали, зашумели вековые тополя,
И исчезла, испарилась дева, словно не была,
Покидает путник стремя и любимого коня
Кличет, кличет «Grüne Mädchen!». Всё напрасно. Тишина.

Что за шум под лунным небом, что за шорохи в листве?
Это путник запоздалый. Вот уже который век
Бродит он, догнать пытаясь свет блуждающих огней,
Что безумный взгляд порою различает меж ветвей.
Только эхо. И репейник в клочьях спутанных волос,
Ниспадающих упрямо на его горячий лоб,
Только жаждой невозможной искажённое лицо,
Только заросли цикуты, только пар болотный. Всё.

Видишь, видишь, Grüne Mädchen, капли крови на траве?
Слушай, слушай, Grüne Mädchen, как поёт он о тебе.
«Кто я, кто я?» – вопрошает переменчивую тьму.
Кто он, кто он, этот cтранник,
Неизвестно
Никому.

Екатерина Ликовская
2012-2016