ГДЕ-ТО В ДРУГОМ ПРОСТРАНСТВЕ

ГДЕ-ТО В ДРУГОМ ПРОСТРАНСТВЕ


СОДЕРЖИМОЕ

Кроме
Помнишь ли ты наш день…
Песня про белых тигров
Меч
В трёх соснах
Спи
Давай уберёмся с этой планеты…
Музыкант
Можешь не слышать меня…
Воскресная алкоголическая
Скучная сказка
Лукойе
Кто-то ищет кого-то
Из
Пигмалион наоборот
Дом
Право
Геометрия
Не тревожь мои губы, не грей мои руки…
Солнечный сумасшедший
Монологи ВК
Ну подумаешь
Бывший
Поздравительная открытка
Ты не прочтешь обо мне в Завете…
The after-party
Исследователь
Узнавание

КРОМЕ

Ты заберешь меня после пары
Шляться по охтинским берегам,
И за плечами твоя гитара
Вновь закачается в такт шагам.
Небо укутает капюшоном,
Снова — от часу и до шести
Мы говорим о всех струнах, кроме
Той, что дрожит у меня в груди,
Что в Универе wi-fi бесплатный,
Что Джим Уоррен сильней Дали,
Что перспективы нас ждут… дошли
До перехода. Пошли обратно
Долго кружили мы возле дома —
Столько, что кружится голова,
Грелись мы в каждой парадной, кроме
Номер один
(А квартира — два)
Сталью расплавленной вдоль позвоночника.
Я побеждаю опять, опять
В битве, в которой безумно хочется
Хоть на мгновение — проиграть.
Спрятав носы в капюшоны курток,
У светофора на N-ском шоссе
Ждем мы в молчаньи мою маршрутку,
Номер которой здесь знают все,
Кроме тебя, и, дрожа от ветра,
Ты изучаешь глаза мои,
Те, что бывают любого цвета,
Кроме просящего-о-любви.

***

Помнишь ли ты наш день, солнце моё, в глазах «да будет свет», когда ты на меня смотрел?
Нынче же — словно кот с нычками за диван, в море далёких стран скрылось светило дня.
Ветер случайных слов каплями по щекам, рушащихся плотин невыносимый треск,
Предштормовой закат, вновь растревожен взгляд; и вот ты обрушил гром и молнии на меня.
Это же я была, шла за тобой след в след, будучи первой из
Выдуманных тобой, сделанных для тебя (чтоб оттолкнул потом).
Грея, не жгла и шла, если ты вверх — я вверх, если ты вниз — я вниз.
Тихая, словно тень, всем я была тебе, но никогда врагом.
Это же я была бросившейся в толпе
Сквозь очумелый вой, скомканное тряпьё
Через века и смерть протягивая тебе,
Чтоб обтереть лицо измученное твоё.
В жёлтой пустыне зла,
В жаркой саванне бед
Это же я была
Выкрикнувшей тебе,
впившись рукой в песок:
— Я же тебе не враг,
Ты для меня —
Всё,
Зачем Ты со мной —
Так.

ПЕСНЯ ПРО БЕЛЫХ ТИГРОВ

Знаешь, из каждого человека
строится на протяжении века,
чтобы не бил дорогие чашки,
что-то навроде пушистой няшки.
Строят по камушку, по кусочку,
белому локону, завиточку.
Вот и сама я толкаю речи
на услаждающем слух наречьи,
вот и сама я играю в игры,
в ми-ми-ми-крию домашних тигров.
Только не гладь меня против шерсти:
я перейду на язык жести,
я перейду на язык бестий,
так что, пожалуйста, осторожней,
если мне холодно и тревожно,
если меня ненароком штырит,
если ищу я себя в квартире,
не нахожу под столом и креслом —
если нет места,
месть будет вместо —
если я, сердце пустив галопом,
хрупкую чашку швыряю об пол,
если из кожи полезли иглы,
спой мне балладу про белых тигров,
белую песню про белых тигров.
Белые тигры живут на воле,
белый Амур ледяные воды
плавно несёт к замутнённым вешним —
тигр отдыхает на побережье.
Тигр — исчезающий и бесследный.
Тигр — настоящий и заповедный.
Спой мне про это, прошу, на ночь.
Спой мне про это, прошу.
Надо,
чтоб этот миг — он и дальше длился,
чтоб этот тигр — мне сейчас приснился.
Чтоб не забыть мне твоей песни,
переходя
на язык жести.

МЕЧ

Лейся, лейся, моя печаль
докрасна раскалённой лавой.
Закаляйся, твердей, как сталь,
дорогим становись металлом.
В недрах пламенной головы
или в кузнице душной сердца
есть горнила и для любви,
от которых фигеет Цельсий.
Плавься, плавься, моя любовь,
неприкаянная, случайно
расплескавшаяся. Собой
наконец становись — словами.

Неужели подумал ты, что вода, тобой не испитая,
будет литься бесцельно в ночь, орошая луга и окрестности?
Неужели подумал ты, что кровь будет течь килолитрами,
что ты словно бы новый Ной посредь моря бушующей ревности,
весь такой типа без греха? А вот моря — поди ж ты! — нету.
Ха-ха-ха, ха-ха-ха, ха-ха, где ты видел водицу, детка?
Где водица была — там лёд — вот такое термодинамо,
ну, а буйство земных пород на глазах застывает магмой,
и рабочий стучит в груди по измученной наковальне,
и, бесформенный прежде, стих очищает, шлифует пламя.

Потерпи, потерпи, душа,
это кажется, что напрасно,
это — в форму отлиться шанс,
гори, горе, светло и ясно.
Уж недолго осталось — печь
отворю, остужу. Спектакль
начинается! Выну меч,
меч, с которым пойду в атаку.
Как оружию своему
безусловно я доверяю!
Им я вечность твою возьму.
Остальное — пусть забирает.

В ТРЁХ СОСНАХ

Безответно и безвопросно,
Не окликнув и не взглянув,
Покидаешь меня в трёх соснах,
Оставляешь меня одну.
Не воскликну, не вздрогну: «Как же,
Если хода и брода нет,
Мне идти до восхода — дальше,
Меж ветвями искать просвет?
Без тебя заблужусь, замёрзну!»

Как по пояс в сырой земле,
Я останусь смотреть бесслёзно
В твой последний бесследный след.

Уходи! Я не стану плакать.
Лживых «будешь» не нужно мне.
Я останусь — холодным лапам
Проницающих тьму корней,
Индевеющим паутинкам,
Как подвешенным в черноте.
Я останусь — пустым тропинкам,
Извивающимся, не тем,
Приводящим всегда — обратно
Видеть зрением боковым:
Возникают и гаснут пятна
На твердыне стволов кривых,
Словно отсветы от… чего-то,
Бросишь взгляд — и опять стена.
Не просветам в ночи — пустотам,
Ежечасно зовущим нас,
Оставляешь меня. Останусь
Здесь, в прозрачности ледяной —
Странным шёпотам и дыханию
Учащённому за спиной.

Променяв на тупую соску,
Чей ответ на всё в мире — прост,
Оставляешь меня в трёх соснах,
В трёх ветвящихся к небу «SOS».

СПИ

Спи. Это просто комар-москит,
Мелкий, залётный, южный.
Спит одеяло, подушка спит,
Спи же и ты. Так нужно.
Спи-засыпай. Уходи скорей,
Требуй как можно больше
Снов себе ярких, цветных идей
Там. Всё, чего захочешь.
Вдруг прямо завтра нас унесут
С горячей такой постели?

Ночь — это чёрный большой сосуд,
В который налито время.
Я же — соринка внутри него,
Так, чёрт-те что плюс бантик.
Мне же ни всплыть, ни уйти на дно.
Лунный смешной романтик,
Так зачем я? Если не избыть,
Выпив, — извечной чаши?
Мне ни открыть её, ни разбить,
Ни поцарапать даже.

Пусть я люблю, только всё равно
Мне не спасти — утонем,
Ведь не сдавить мне в объятиях ночь
Больно — до хруста (звона).
Всё, что могу, — одинокий крик,
Апофеоз дыхания,
Грустный усталый negative creep,
Ночь, о моя нирвана.
Спи. Ибо тёплых сплетение рук
Не защитит от тления,
Мы — только бьющийся резкий звук-
Всплеск — о глухие стены.

***

Давай уберёмся с этой планеты,
Из атмосферы слиняем — что проще?
Сколько бы ни — до Луны километров,
Помнишь, у нас «Ангара» есть, ракета,
Топлива в ней в любом случае больше.
Давай заберёмся в какой-нибудь кратер,
Очень хороший уютный кратер,
Полный застывшей, но тёплой магмы,
В нём нас не слышно, не видно как бы,
Кто бы ни врал, зачем нужен кратер,
Ты их не слушай. Пора бы знать им:
Кратеры делают для объятий,
Кратер — крователь и укрыватель.
Нас не достанут жестокие ветры,
Нас не засыплет космической пылью,
Утром вернёмся вниз, на планету,
Напрочь забудем, что мы здесь были.
Только порой, поглядев на небо,
С куртки той самой стряхнёшь бездумно
Ты неизвестной природы пепел,
И улыбнёшься внезапно лунно.

МУЗЫКАНТ

что же ты так?

ведь забылось
только.
сшили,
срослось,
пусть непрочно,
тонко,
нет, ты приходишь
и снова маешь,
струны,
играючи,
перебираешь,
точно тебе
балалайка я пьяная,
словно бы гусли тебе
да баяны я.

эй, ну хорош.

я не скрипка,
во-первых,
но (хоть и вправду
немножко нервно),
не инструмент я,
не инструментарий,
сама по себе,
и меня не парит
ни твой куплет и ни твой раешник,
ни зазывания скоморошьи.
музыкант-шмузыкант
полуночных оркестров
сновидений, —
мне это
неинтересно.

ты скажи,
ты не видишь
и вправду:
струны
как натянуты
вымученно,
безумно?
и колки повернуты
до предела,
чуть коснешься —
всё к чертям полетело.

но аккорд за аккордом
ежеминутно,
не щадя,
извлекаешь
из сердца лютни,
и шальные звуки
сначала робко
побежали по
черепной коробке,
в пустоте ее
отдаваясь эхом,
заливаясь,
давятся звонким смехом.
и танцуют,
взявшись за ручки,
бодро,
лапают друг друга
за плечи,
бедра,
и, на пары разбившись,
встречают утро
по своей
гармонической
камасутре,
любят так,
как мы тоже
с тобой любили,

а потом у них
отрастают крылья.

и они
к чертям
разбивают стены
и слетают с губ
ля-минорной темой,
бьют стекло
и — вверх,
размыкая небо,
прыгают гуськом
в колесницу феба,
и — еще быстрей,
набирая силу…

ах, играй еще,
продолжай.
красиво.

***

Можешь не слышать меня (не слушать
Гибельных голосов),
Можешь тянучкой заклеить уши,
Чтоб не прийти на зов,
Можешь поёжиться: «Как тут мрачно!
Чей этот скорбный гимн?
Это не город — обитель плача».
Можешь уйти к другим,
Где посмешнее, где вина пенны
Радуют, не губя.
Сменишь на Талию Мельпомену —
Кто ж упрекнёт тебя?
Да веселись. У тебя есть право,
Право на смех и грех,
Право оставить по их октавам
Колоратурных тех,
Кто ни на ноту тебе не нужен,
Больше, не звать на бис,
Право уже безвозвратно чуждых
Радостно не любить.

… Можешь меня ненавидеть, хаять
И вызывать на бой,
Можешь побрезговать и стихами
(Или они — тобой),
Биться в истерике: не права я!
Если устал, по щам,
Жить, можешь врезать. Но, прерываясь,
Взвинченно бормоча
Что-то о долге пред миром, славе,
Кругом вертясь, темня,
Ты одного не имеешь права:

Права забыть меня.

ВОСКРЕСНАЯ АЛКОГОЛИЧЕСКАЯ

я пью тебя,
не страшась сокрушительного похмелья,
напиваюсь тобой
до упаду, до ручки, до стельки,

залпом, в доску и в хлам,
и соломинкой по глоточечку,
принимая тебя
с твоей жгучестью, пряностью, горечью,

каждым словом твоим,
его смысла немыслимым градусом,
каждым словом твоим,
показавшимся чуточку ласковым.

и если вдруг ты не со мной,
то причина этой нелепости:
я настаиваю тебя
до ядреной, до бешеной крепости.

и, пусть каждый глоток
отдаётся во мне из глаз искрами,
всё равно никогда,
никогда мне тобой не насытиться.

так всё пить мне и пить,
и буянить, бокал в руке комкая,
упиваться, пусть и
только ранами, битыми стёклами.

до последней черты —
до чертей и до змия зелёного,
«ты, ты, ты, ты, ты,
ты!» —
с высоты
дна бокала бездонного.

СКУЧНАЯ СКАЗКА

Расскажу вам сказку про жили-были,
впрочем, жил-был он,
и она жила-бы…
где-то на Неве, на Днепре, на Ниле,
черт его, короче,
давай о главном.

Впрочем, что главнее? Сплошная скука,
да, придвинься ближе, дитя, к камину.
Он любил, конечно, играть в машинки,
а она, конечно, любила кукол
в чёрном, фиолетовом, алом, синем.

Наряжала их в бересту и клёны
и давала каждой чудное имя:
куклу Катю — куклой звала Дидоной,
Клавдией, Гертрудой и Жозефиной.

И орала, пела, плясала с бубном
в их кругу. И ожил безмолвный идол.
И сама казалась себе как будто
песенницей, словницей и сивиллой,
пифией, провидицею их судеб.

И врастала в них, становясь пластмассой,
плача их слезами, смеясь их смехом,
и никак ей было не догадаться,
что сама, по сути, — не больше эха.

И одну из них, в упоеньи властью,
мальчиком со смуглой и нежной кожей,
причесав и тщательно разукрасив,
нарядила. Было совсем похоже.

Но игра не клеилась что-то. Нужно
для такой игры — чтобы были двое,
и пошла однажды к нему канючить,
Говорить: «Пошли, поиграй со мною».

Только он играл не в такие игры —
видите ли, с трепетом и истомой,
с муками-разлуками — и в другие,
правила которых ей незнакомы.

Что ему сомнительный блёклый космос?
Что ему бездушность тупой пластмассы —
где у ней, скажите, вот, кровь и мясы?
Где у ней сияние первых вёсен
На щеках под толщей облезшей краски?

Потерпи, дитя, не зевай так громко,
сказочка почти подошла к финалу,
вот лежит растерзанная Дидона
на полу с лиловым большим фингалом,
вот, отбросив ножницы, выбегает
кто-то — в толчею облетевших клёнов,
улицы, развязки, мосты, кварталы

чтоб питать собой до изнеможенья,
чтобы их насытить своим дыханьем,
с невозможной, кукольною надеждой,
что когда совсем ничего не станет,

что когда проложат иные трассы
в городах иных и иных вселенных
что когда всё вместе — и кость, и мясо,
и лоскутный мир — станет меньше тлена,
сохранится лёгкое дуновенье,
где-то он — в не нашем, чужом пространстве

вспомнит, что в столетьи двадцать каком-то
он был самым важным, родным, любимым
для нелепой девочки-фантазёрки
с подорожной скатертью,
ветром в спину.

ЛУКОЙЕ

в ночь на понедельник выдалась среда,
приходил лукойе, пьяный, как всегда,

сел на подлокотник, посмотрел в глаза,
маленькую сказку тихо рассказал.

мол, пока на крыше ветер бушевал,
любопытный странник в сумерках блуждал,

он такой красивый и совсем не пьет,
он стучался в сердце, чьё-то — не мое.

«ах, какая свечка на столе горит»,
было очень стрёмно двери отворить,

за окошком темень, ночь, пурга и муть,
если осторожно… шторку отогнуть.

сказочник хватался за клюющий нос,
сказочно багровый. мол, в глухую ночь

кто-то с кем-то через мутное стекло
объяснялся жестом холодам назло.

исчерпался порох у зимы. заря.
кто-то на пороге, двери отворя:

заходи, мол, странник. будешь кофе, чай?
гость вошёл украдкой, будто невзначай,

оглядел пытливым взглядом интерьер,
«заходи скорее, холодно, мон шер!»

он сказал: «как мило:) любишь чистоту?
впрочем, шёл я мимо. мимо и пройду.

любо мне любое тихое жильё,
но… прости, спасибо… в общем, не моё».

он был очень вежлив. помахал рукой.
тут конец и сказке про сто семь бычков,

старенький обманщик у огня храпит
и во сне кого-то глухо материт.

КТО-ТО ИЩЕТ КОГО-ТО

(Кто-то ищет кого-то)
На дремлющий город
Одеялом, расшитым созвездьями,
Вновь
Наползает, окон освещенные норы
Плотно, душно укутав,
Осенняя ночь —

Распахнула пространства, раскрыла пустоты,
Снова, снова, опять в лихорадочной тьме
Кто-то ищет кого-то, кто-то ищет кого-то
На прильнувшей к дивану холодной стене.

Засыпая и вновь прогоняя дремоту,
В задыханьи, в болезни, в жару и в бреду
Кто-то ищет кого-то, кто-то ищет кого-то
И бормочет, как мантру: «найду, я найду».

В этом зыбком пространстве, сгущающем краски,
Намечаются двери сквозь толщу домов,
И смыкаются дали незримо, неясно,
И расходится близь полукругами снов.

Просто кто-то кого-то, просто кто-то кого-то,
И не нужно искать в этом больше, чем есть,
И идут сквозь прорехи, ночные пустоты
Полуночные сыщики чьих-то сердец.

Слышишь, слышишь невнятный, приглушенный шорох?
Кто-то с кем-то в ночи, с десяти до шести,
Кто в секунду пройдя океаны и горы
Засыпает на чьей-то далекой груди,

Кто нашёл, кто блуждал, одинок и потерян,
Кто томился и ждал, кто молчал и таил,
И, покинув незримо чужие постели,
Этой ночью все, все обретают своих.

Кто-то ищет кого-то… И кто-то далёкий,
Сам, быть может, не зная, стремится на зов,
По ночным перевалам, по узким отрогам,
Сквозь пустые берлоги промокших дворов.

ИЗ

От моста до нового моста,
Нелюдима,
Прошатавшись (город расшатав),
Исходила.

Греет до кипения асфальт
Божий примус.
Жидкость из бутылки (вроде спрайт)
Испарилась.

Что же, будет место для письма,
По теченью
Я его отправлю. Мне — всем нам —
В искупленье.

Спит аквабус грустный на Неве
У причала…
Изболелось сердце по тебе,
Исстучалось.

ПИГМАЛИОН НАОБОРОТ

Плавно резец рассекает
слонову кость,
знает материя:
«это уже не я».
Твоя наживная
пигмалионистость —
повод для зависти
и восхищения.

Избороздили
морщины высокий лоб,
нет совершенству примера,
предела нет.
Было чело как чело,
а теперь — бело
и безразлично —
что-то с ним дальше
сделают.

Не за идею —
за идеальность
ратуя,
сделался Пигмалионом-наоборот:
слишком живой
на поверку слепилась
статуя,
надо исправить
неслыханный недочёт.

Слишком мягка
её кожа для долгой вечности,
алоланитность аляписта —
вот изъян.
Не создавал ты
назойливого сердечного
«тук-тук-тук-тук»
и занудных
«люблю-твоя».

Плавно резец
разглаживает неровности,
всё человечье,
трепещущее в руках,
резким словечком,
деланною суровостью.
Но да пребудет гармония!
На века!

Всё-то ты ведаешь,
скульптор,
всё видишь правильно,
Только гостей вот не ждёшь,
а напрасно.
В лучах зари
Ты хотел посмотреть
на меня-каменную?

Смотри:

ДОМ

я построю для тебя
дом.
я придумаю тебе
мир.
в этом мире будет бог —
он.
в этом доме будешь жить
с ним.

будет здесь всегда накрыт
стол.
на столе фамильный Сэр-
виз.
десять ложек золотых…
сто.
злато-яственная мля
ви.

сторожить вас будет мой
пес.
из трубы будет валить
дым.
будет сад, а в нем кусты
роз.
и еще — подземный парк-
инг.

будет красная кровать —
кедр,
(в общем, всё у вас теперь —
гут)
постигайте на ней сто
лет
те законы, что открыл
Гук.

не прорвусь я в общий ваш
сон,
сдернув шелковый балда-
хин
помню свято свой же за-
кон:
в этом доме ты живешь
с ним.

лишь с утра, касаясь сте-
ны,
поглощающей любой
звук,
пока смотрит он свои
сны,
вспоминай тепло моих
рук.

ПРАВО

Под копытами умрут травы,
И отточен стиха стилет,
У меня же на тебя —
Право,
Право путника на ночлег.

Я б на камне хотела высечь
Это право семи дорог
И семнадцати сотен тысяч
Мной истоптанных пыльных строк.

Это право незрячих комнат,
В них — шагов… я не помню цифр.
Где, как раб на каменоломне,
Я дробила каменья рифм.

Здесь от холода сводит челюсть,
Здесь так пусто и так темно,
А ты моя золотая Прелесть!
Золотое мое Руно!

Здесь впиваю я мёртвый запах
Уходящего дня из жил,
Там — из сердца когтистой лапой
Пустит кровь золотую Жизнь!

Как не быть мне безумным мавром?
Что мне судьи и что запрет?
Моему же на тебя
Праву
Миллионы и мили лет.

Да, поставят печать «оправдан»!
И поймут, что нельзя мешать!
У меня же на тебя
Право,
Что древнее, чем их скрижаль, —

Эти воды и камень плавят.
И — пока не пропел петух…
У меня же на тебя
Право,
О котором я дышу вслух.

Да, по запаху и зажмурясь
Отыщу я тебя легко,
Вот, по солнечным рекам улиц
Прибывает домой Арго.

Знаю, встретят меня литавры
Звоном радостным с берегов,
У меня же на тебя
Право,
О котором говорит
Кровь.

ГЕОМЕТРИЯ

Обожающий измерения,
Землемер и чертёжник пламенный,
Я любовь измеряю временем
Ненавистного ожидания.

Цель поставив безумно дерзкую,
Я сужаю плотней круги,
Измеряя любовь отрезками
От моей до твоей руки.

Я любовь измеряю милями,
Мне оставшимися ещё
Вдаль – до цели, безумно милой мне,
Фокусирующей зрачок.

Не могу не дойти! Сосчитаны
Каждый шаг, каждый жест и стон,
Я любовь измеряю ритмами,
Как я точен!
Как я – никто…

Знай – любовь измеряют скоростью
Вдоха-выдоха – задыхания
При одном отебешном помысле,
При малейшем напоминании.

По тропинке, соединяющей
Точку А с долгожданной В,
Обретающий, вновь теряющий
Я спешу, я бегу к тебе.

Только… что за фигня, милейшие?
Ближе цель моя не становится,
В измереньях моих погрешность ли?
Или впрямь – такова пропорция?

Подвели сантиметры верные!
Злую шутку сыграли линии!
Чем ты дальше – тем страсть безмернее,
Чем сильней — тем недостижимее.

По прямой – и конца не видно ей,
Я чертежник, но здесь – черта.
Мукой, мукою неевклидною
Измеряется эта даль.

Вот такие, ребята, истины.
Эээх, любить так любить – сплеча!
Измеряя любовь немыслимой
Нескончаемостью луча.

***

Не тревожь мои губы, не грей мои руки,
Не лечи меня больше. Всё глупости. Брось.
Для чего же, кривясь,
Задыхаясь от муки,
Ты бросаешь собаке — слоновую кость?

Не держи меня больше. Приручена. Хватит.
«Приручен» и «ручной» — это разное, верь,
Что, нужна тебе девочка в розовом платье,
А не этот лохматый,
Озлобленный
Зверь?

Не ломайся пинцетом, не пробуй ланцетом,
И операционную — мимо — кровать,
Ты так жаждешь наитий, открытий и вскрытий,
А ведь я так безумно и больно — жива!

Целомудренно, нежно касаются пальцы,
И войдет в меня плавно, спокойно игла,
Для меня же во всем — потаенные связи
Яркой крови в окне с выражением глаз.

Только ты — упоенный дождем и стихами,
Не смеши меня, милый, — какая любовь?
Разве можно такими сухими губами
Говорить?
Выдыхать сочетания слов?

Не стучи же в окошки, не взламывай дверцы,
Так спокойней. Оставь мои бредни со мной.
Я прошу — ты не тронь мое наглое сердце,
Мое влажное сердце,
Весной.

СОЛНЕЧНЫЙ СУМАСШЕДШИЙ

Ты такой же, как я,
Ты из племени сумасшедших,
Солнцем случайно,
Отчаянно
Заболевших.
И душою зеркальной
Холодного гадкого фрика
Только ловишь и ловишь
Смешные и сладкие блики.

Ты такой же, как я,
Я других не встречала похожих,
Я студеной зимой промышляю закатом,
Ты тоже.
Мы боимся луны, как боятся родных по крови,
Но мы любим ночь,
Серебро в груди,
От него мы ведь тоже словим.

Мы не строим, не сеем, не пашем, не жнём, не ваяем,
Мы в стозвёздную ночь яркокрылых птиц
Отпускаем!
И рождаем мы только
Строчки безмозглые!
И считаем мы только
Столбы перекрестные!
Не слагаем гимны,
Никому не верные,
Кроме слов старинных…
…Значит, мне, наверное,

Будет можно тебя любить.

МОНОЛОГИ ВК

Эй, привет! Давно тебя не видно там, в окошке с надписью «онлайн» сине-белом… скудная палитра, правда? Ну короче, как дела?
У меня? Да что там… как ни странно, я не знаю, что тебе сказать:

— что я светом режущим экранным наконец испортила глаза?
— что могу я петь и так, и этак книги, сиги, пери и Перу, но читают — вычурных поэток, что живут на рыжем «Стихиру»?
— что опять снаружи недоосень, недонебо, недокорабли? Восемнадцать, тридцать, сорок восемь, то же, так же… «Детка, се ля ви»?

(Говори же, ну! Тебя не слышно! Поболтай с апостолом-Петром!)

Что, как прежде, гордой-строгой-лишней втиснешься в забитое метро?
Что, еще не убраны на полку книжки? И нести не тяжело?
Что, как прежде, эмовская челка в беспорядке падает на лоб?
Что, как прежде, фриком-духовидцем веришь ты в святое «пуркуа-па»?
Что, не можешь спеться и смириться с хором торжествующих лопат?

Как там мною брошенная трасса? Заросла уже?

Пойми, мой друг, я же волк, продавшийся за мясо в ласковую клетку теплых рук навсегда… А помнишь, на охоте… Помнишь, как загнали эту жизнь? Как же им живется на свободе, крыльям неприрученной души?

Расскажи… А впрочем… нет, не нужно, я забыла… в кухне стынет чай. Помолчи. Прошу тебя. Мне скучно.

Отпишусь.
До скорого.
Прощай.

НУ ПОДУМАЕШЬ

О, любимый,
слушай,
слушай и не бойся,
я не стану в уши
лить сопливый бред,
не стесняйся:
смело
и спокойно,
просто,
просто и красиво
говори мне:
«Нет!»

Ну подумай,
где-то
в черноте Анголы
мрут, как мухи,
девочки
с глазами нимф,
ну подумай:
где-то
каменя на гору
весь седой от муки
волочит Сизиф.

И от того, что ты мне
вот сейчас ответишь,
на Земле не станет
больше боли, чем
за спиной у нас
в черноте столетий
пуды зла, что тащишь
на своем плече.

Не умрет внезапно
в белоте больницы
кто-нибудь любимый,
кто-нибудь родной,
и на крыше дома
не замерзнет птица,
чтоб свалиться трупом
на пути весной.

Не порвут все связи
Запада с Востоком,
не прорвет плотину
на ближайшей ГЭС,
не наступит точно
за два дня до срока
долгожданный,
милый,
дорогой
КС.

Не засохнет море,
не погаснут звезды,
не сгорят гектары
кормовой травы…
Ну подумаешь, еще
парочка солнц взорвется
внутри моей
бестолковенькой головы?…

БЫВШИЙ

— Созвонимся?
— А может, спишемся?

Изо рта выдыхаю пар.
От твоей беззаботной бывшести
Я внезапно чуть-чуть глупа,

Да просто дура, которой снится
Чёрт-те что.

— Ну, пойдем?
— Куда?

От твоей безвозвратной близости
Я общаюсь чуть слышным «да».

Я — растеряна, обезврежена
(Хоть сейчас — заходи и грабь
Спящий город). От бывшей нежности
Я прощаю, мой бывший враг.

Всё равно снеговые лопасти
Прячут, прячут от взгляда — цель,
Снова снится, что мы у пропасти
Там, на камне руин Шапель.

Где удвоенным одиночеством,
Свесив ноги, сидим, и ты
Называешь меня пророчицей
Твоей будущей высоты.

ПОЗДРАВИТЕЛЬНАЯ ОТКРЫТКА

С Новым годом, май френд, с новым счастьем,
Я желаю тебе (а, впрочем,
Знай: в желания жадной пасти
Без следа исчезает «хочешь?»),
Так… успехов — и в личном тоже,
Ну, здоровья и — до седин,
Да, любви… (и как дай Вам Боже
Быть любимым другой/другим).
Исправленья прости — а, впрочем,
Все равно конверт не дойдет,
Почтальон уже пьян, и точно
Он оступится в гололед
И уляжется, засыпая,
Глядя вверх на огни ракет,
Как прекрасно они летают,
Видишь — эти же? Или нет?
Хэппи нью ер, блин, хэппи нью ер,
Двести грамм — это все же слишком,
Да, целуй их, но нет — не верь им,
Не видавшим того, что — выше.
Я волшебница, верь, пророчица,
Знаю: эта ракета — ты,
Только позже — ей в небе хочется
Еще судорожнейшей высоты.
С Новым годом, май френд, с Новым годом,
Не целую, а фигли — вето,
Поцелуй запрещен Природой
Ненавистнейшим из запретов.
Но — с любовью! Любовь — поэта,
Исцеловавшего б — разреши! —
Каждый санти- и миллиметр
Твоей близкой, как даль, души,
И вот здесь — ничего не сделаешь:
Под летящие в небосвод
Фейерверки трехстопной нежности
Ты уходишь в грядущий год.

***

Ты не прочтешь обо мне в Завете
(Где о «прилепится к» и проч.),
В церкви ни разу не пели дети
Про нашу с тобой — одинокую — ночь,

Вдумайся: мы же с тобой не апокриф
И даже не ереси мыслеблуд,
И у двери Ада нам маленький коврик
С тобою не подадут.

Нету для нас ни графы, ни колонки
(Вписан — а значит, спасен),
Да даже и в списке проскрипционном,
Не будет наших имен!

Тех, кто влюблен не в друг друга, а только
В шепот своей тоски,
Кто не родит иного ребенка,
Кроме бегущей во тьму строки,

И потому я тебе позволю
Больше не быть моим Божеством,
Больше не быть моей тихой болью
В наше безгрешное Рождество.

Скоро февраль (когда череп расколот,
Левые — правых, любя и губя),
Снова внутри головы — липкий холод,
И больше ни строчки тебя.

THE AFTER-PARTY

Откровеньем и оправданьем
Так заманчиво, ярко, гибко
Вытанцовываю тайну,
Выулыбливаю улыбку.

Подойди же ко мне. Бессловье
Мне сегодня всех рифм дороже,
Обеззвучен другой любовью,
Неразменянною? Я тоже.

Значит, это судьба, что в кольцах
Очень бледной (по умолчанью)
Кто-то чьей-то руки коснется
Для втанцованных в кровь качаний.

Что ж, пускай! Мы сильны. Ноу трабл.
(Поезд снова встает на рельсы).
У тебя юный свежий запах
И такое же точно сердце.

Я хочу, чтобы ты был мною
До конца. В этом ритме плавном
Отдохнуло бы все, что ноет,
Отпустило бы все, что давит.

Обнимаешь меня за плечи
Под ритмичную боль клаб-микса.
Я хочу, чтобы ты жил вечно.
Не противься. Так надо. Dixi.

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ

зачеркнуть еще одну дату
карандашным алым отрезком.
составляю о тебе — карты,
я исследователь твой дерзкий.
отмечаю я себя точкой,
путь к тебе — рисую пунктиром,
глаз наметан, как всегда точен,
все архивы скреплены скотчем,
сложных вымыслов эликсиры
разлиты по сотне пробирок.

да, тебя — желанную мекку! —
я внесу в мою картотеку.

ставлю карточку с еще — взглядом,
и еще — касанием, знаком,
ставлю карточку с «побудь рядом»,
с каждым вздохом, каждым вдох-ахом.
на полях журнала — пометой
полумрак и кружева спальни,
да, беспроигрышен мой метод,
материал же мой уникален.
но, покинув тишь кабинета,
знаю я — всего важней «поле»,
следопытом — по следам — следом
твоих снов тревожащей боли.
открыватель я твой — да, перво! —
мореплаватель я твой нервный,
навигации знаток — самый,
магеллан твой, васко да гама,

да, ис-следуя своей схеме,
приведу я знанья в систему,
чтоб отринув всё — по наитию
стать твоим великим открытием.

УЗНАВАНИЕ

1

это —
первая дрожь касания,
это —
первый и страх, и бег.
узнавание,
узнавание,
узнавание в себе
всех
предыдущих,
бежавших так же
со всей скоростью бледных ног,
углублявшихся во тьму чащи,
упадавших на сырой
мох,
чтоб сквозь кожу впитать биение
предвкушающей жизнь земли,
чтобы слушать позади —
пение,
свист и пение
о любви.

узнавание!
узнавание!
как знакомы мне все слова!
как — на тропах чужих, незнаемых
научилась я узнавать?

2

одноклеточным
изумленным
вижу я, как ползу в траве,
столь недавно морским,
подводным
удивленно гляжу на свет,
только знаю — есть в мире где-то
пробудившемся ото сна
так же — прячущийся от света,
так же — ищущий лишь
меня,
вакуолями,
ложноножками
обволакиваю его,
это — больше, чем
«чуять кожей»,
да — первичный бульон,
раствор.

это — больше, чем просто песня,
это — вечный, сквозной мотив,
так пою я, весенний вестник,
создавая о тебе
миф.

3

да — познанье колеса, круга
на древнейшем из всех пути,
чтобы нам с тобой — друг для друга
на секунду — произойти.
и, предчувствуя
неизбежность,
мы всегда выключаем свет,
чтоб во тьме дремучей,
кромешной
не увидеть — кто глядит вслед,
чтоб не видеть на стене тени,
закрывай, закрывай глаза!
узнавание в себе —
тленья,
узнаванье — что идет «за».

это миг, когда мы с тобою
понимаем, что не спастись.
узнавание в себе
боли
распадающихся частиц.

Nihil Net (Екатерина Ликовская)
2012-2016